Одеяния священнослужителей

Богослужебные одежды Православной Церкви прошли в своей эволюции долгую историю — от простых одеяний Христовых апостолов, вчерашних галилейских рыбарей — до царственных патриарших уборов, от темных смиренных риз свершителей тайных катакомбных литургий эпохи антихристианских гонений до пышных праздничных богослужений Византии и императорской России.
В богословском, литургическом смысле основой всего христианского богослужения, как и его внешнего выражения, в том числе в богослужебных ризах, является Священное Писание. Сам Творец, по вдохновенному образу Псалтири, «оделся светом, как ризой, и простер небо, как шатер» (Пс. 103). Христос Спаситель в учении апостола Павла предстает как Великий Архиерей, Ходатай Нового Завета, «милостивый и верный Первосвященник пред Богом, «Первосвященник по чину Мельхиседека», имеющий «священство непреходящее», воссевший «одесную Престола величия на небесах». Иоанн Богослов в «Откровении» видит небесный храм: «и престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; и вокруг престола видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы» (Откр. 4, 2, 4). Вот первое описание небесной литургии. Прообразом церковных одежд является также и «всеоружие Божие», о котором пишет апостол Павел в Послании к Ефесянам: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских. Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир, а паче всего возьмите щит веры, и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие» (Еф. 6, 11, 14-17). В этих словах с максимальной полнотой выражено символическое значение богослужебных одежд. Их еще не было в эпоху апостола Павла, но позже, по мере их формирования, именно эти апостольские слова легли в основу их богословского осмысления. Часто святые отцы, обращаясь к толкованию смысла тех или иных принадлежностей церковного сана, сопоставляли их также с подробно описанными в Библии одеждами ветхозаветных первосвященников.
Исторически, как мы увидим ниже, картина в большинстве случаев выглядит и проще, и сложнее. Как богослужение в целом, так и церковные одежды в их многообразии и развитии испытали на православном Востоке влияние двух одинаково сильных и глубоких, хотя противоположных по характеру факторов. «Империя и Пустыня» — так обозначил один из лучших церковных историков главное движущее противоречие церковной жизни в Византии. В пустыне в буквальном смысле, в великих обителях Палестины и Египта, рождался богослужебный устав — плод богомыслия и молитвы иноков-подвижников. Но, перенесенный в Константинополь, к императорскому престолу, церковный обряд невольно должен был отразить на себе отблеск придворного великолепия, что приводило, в свою очередь, и к новому богословскому осмыслению. Как писал профессор Московской Духовной Академии А.П. Голубцов, «достаточно вспомнить о саккосе, митре, разноцветных таблионах или скрижалях на епископских и архимандричьих мантиях, об источниках или инодветных полосах на стихарях, о предносных архиерейских лампадах и орлецах, чтобы перестать сомневаться насчет заимствования некоторых частей церковного облачения из царского византийского костюма» [11, с. 270].

Византийский этап развития богослужебных облачений представляется известными нашими историками-литургистами (А.А. Дмитриевским, К.Т. Никольским, Н.Н. Пальмовым) примерно в следующем виде. В основе почти каждой инновации лежал почин императора. Та или иная деталь царственных парадных одеяний жаловалась сначала в знак признания достоинств и заслуг, то есть в качестве награды, лично тому или другому из иерархов. Так, документальная история архиерейской митры начинается с того, что император Василий II Болгаробойца пожаловал Иерусалимскому Патриарху Феофилу право «украшаться в церкви (т.е. при богослужении) диадемою». Это было, разъясняет А.Л. Дмитриевский, знаком личного благоволения, «наподобие того, как другие императоры жаловали патриархам со своего царского плеча саккос, поручи, большой омофор или кундуры (башмаки с вышитыми на них золотом византийскими орлами)» [16, с. 221]. Иными словами, многие характерные принадлежности того или иного священного сана в церкви, считающиеся ныне для него исконными, носили первоначально характер награды и личного пожалованья.

Само слово награда, при его заведомо славянском облике и значении, вошло в русский язык сравнительно поздно, не ранее конца XVII — начала XVIII в., а в современном специфическом смысле («наградить митрой или орденом») и вовсе является новшеством XIX в. Интересно, что первичное образно-поэтическое значение этого слова (наградить — значит, «нагородить», «собрать одно на другое») совпадает с первичным значением тюркского по происхождению, как считают лингвисты, слова сан («большое число», «вершина», «слава»). В древнерусском словоупотреблении слово «сан» встречается в том числе и в смысле «совокупности церковных облачений». В уставе читается, например, указание служить пасхальную заутреню «во всем светлейшем сане». Церковные награды, образно говоря, и представляют собой как бы «дополнения», «прибавки» к данному сану, приближающие его носителя к следующей, иерархически старшей степени.

Прежде чем подробнее рассмотреть систему церковных награждений, связанных обычно с различными принадлежностями духовного сана и присвоенных ему богослужебных одеяний, необходимо кратко, в общих чертах, напомнить читателю, что представляют собой богослужебные одежды и каков порядок облачения священнослужителей.

Православный клир (духовенство) включает три степени церковного посвящения: диакон, священник и епископ. Носителей этих трех степеней и называют священнослужителями. Младшие, по сравнению с диаконом, чины: чтецы, певцы (псаломщики), иподиаконы (помощники диакона) — составляют разряд клириков или церковнослужителей (в византийское время разрядов низших клириков было гораздо больше: анагносты, псалты и протоп-салты, кандилапты, экдики и т.д.; в Великой церкви, т.е. храме Святой Софии, число различных категорий церковнослужителей достигало тридцати).

По церковному уставу, в облачение священнослужителей высшего чина всегда входит облачение низших. Порядок облачения таков: сначала одевают одежды, присвоенные низшему чину. Так, диакон надевает сначала стихарь (византийский камисий, римская алъба), общий для него с иподиаконами, а затем уже прикрепляет на плечо присвоенный ему ораръ. Иерей сначала облачается в диаконские одежды, а потом в собственно иерейские. Епископ сперва облачается в одежды диакона, потом в одежды иерея и затем уже — в принадлежащие ему как епископу.
Отличительной принадлежностью диаконского сана являются стихарь и ораръ. Стихарь — прямая длинная, до пят, одежда, типа рубахи, с широкими длинными рукавами, покрывающая человека полностью. Как пишет протоиерей Константин Никольский в «Пособии к изучению устава богослужения»: «стихарь знаменует «ризу спасения и одежду веселия», то есть чистую и спокойную совесть, непорочную жизнь и духовную радость. Священнослужитель, облачающийся на литургии в стихарь, произносит молитву: «Возрадуется душа моя о Господе: облече бо мя (ибо облек меня) в ризу спасения и одеждою веселия одея мя (одел меня); яко жениху возложи ми венец (возложил на меня венец, как на жениха) и яко невесту украси мя (украсил меня) красотою» [19, с. 52]. Подобное состояние духовного радования должно быть присуще всем участникам богослужения, поэтому все — от диакона до епископа — облачаются в стихарь. Поскольку священники и архиереи носят стихарь под другими ризами, он соответствующим образом слегка видоизменяется и называется у них подризником. Когда облачается архиерей, молитву читает не он сам, а диакон, обращаясь к нему: «Да возрадуется душа твоя о Господе». Диакон недаром сравнивает свою одежду с нарядом жениха и невесты. «Стихарь составлял в мирском быту, из которого он взят для богослужебного употребления, форменную одежду некоторых придворных чиновников, — пишет академик Е.Е. Голубинский в «Истории Русской Церкви», — один из видов одежд, которые у греков назывались хитонами, а у римлян — туниками. Частное название стихаря происходит от греческого — «ряд, строка, полоса» и означает, что он украшался иноцветными полосами, которые нашивались или выстрачивались на нем. Он был, как думаем, взят из мирской жизни для церковного употребления, во-первых, в воспоминание того нешвейного и цельнотканого хитона Христова, о котором говорит Евангелие (Ин. 19, 23), во-вторых, потому что, будучи одет на домашние одежды, он совсем скрывает эти последние и, следовательно, как бы скрывает в служащем на время богослужения житейского человека» [10, с. 254].

Главное богослужебное отличие диакона — орарь, длинная широкая лента, которую он носит на левом плече поверх стихаря, а иподиаконы опоясываются ею по плечам крест-накрест. Диакон опоясывается своим орарем крестообразно только на литургии, после молитвы «Отче наш», приготовляя себя к принятию Святых Тайн. Возглашая моления, при словах: «Вонмем», »Благослови, Владыко» и др., — он поднимает всякий раз конец ораря тремя пальцами правой руки. О происхождении слова орарь существуют два, не противоречащие, впрочем, одно другому, мнения. Одни возводят слово к латинскому слову орайо — «молитва». Другие — к латинскому — «рот», так как в древности диакон отирал орарем уста причащающихся. «Плат для утирания лица» известен и в классической латыни. В символическом толковании диаконы изображают собою херувимов и серафимов, и орарь в этом смысле символизирует ангельские крылья. Иногда на нем вышивают ангельскую песнь: «Свят, Свят, Свят».
По-другому носили традиционно орарь архидиаконы, сослужащие Патриарху. Они, в отличие от диаконов, передний, более длинный конец ораря опускали с левого плеча под правую руку, опоясывали им спину, а затем вновь через левое плечо спускали вперед вниз.
В России до революции правом ношения такого «двойного» ораря пользовались лишь весьма немногие протодиаконы — например, протодиакон Воскресенского собора Нового Иерусалима, поскольку служба в нем совершалась по чину иерусалимского Храма Гроба Господня.
В настоящее время двойной орарь является распространенной формой церковной награды для диаконов Русской Православной Церкви. Идея сделать его церковной наградой обсуждалась впервые в 1887 г. на страницах журнала «Руководство для сельских пастырей» известным историком и литургистом АЛ. Дмитриевским. «К изменению нынешней обычной формы ораря «по подобию архидиаконского и протодиаконского» не может быть никакого препятствия, — писал он, отвечая на вопрос одного из заинтересованных читателей. — Наши епископы могут действительно награждать заслуженных диаконов этими орарями, которые почему-то присвоены у нас только архидиаконам и некоторым из протодиаконов. На Востоке вообще орарь диаконский доходит длиною до 7-ми аршин (почти 5 метров) и носится таким образом; диакон, возложив этот орарь на левое плечо, опускает его на правую сторону и, проведя под правою рукою, снова возлагает на левое плечо и опускает конец до земли, причем смотрит, чтобы два крестика, находящиеся на ораре, лежали на его плече рядом» [17, с. 432].
К богослужебным одеждам иерея (священника, или пресвитера) относятся епитрахиль, пояс и фелонь (верхняя риза). Епитрахиль в старину так и называли «навыйник». Она является важнейшим литургическим признаком иерейского сана. По историческому происхождению она непосредственным образом связана с орарем. В древности епископ, посвящая диакона в пресвитеры, не возлагал на него, как теперь, шитую епитрахиль, а переносил только задний конец ораря на правое плечо так, чтобы оба его конца оставались спереди.
Позже епитрахили стали делать складными, с пуговицами посередине. Поэтому и теперь на епитрахиль нашиваются кресты по два в ряд, изображающие сложенный вдвое орарь.
По богословскому, символическому своему смыслу, епитрахиль означает сугубую (т.е. двойную) благодать священства: в первый раз священник получает ее при своем рукоположении во диаконы, второй раз — при рукоположении иерейском.

Пояс священника в древние времена тоже отличался от современного. Это был шнур (вервь) или узкая тесьма. Относительно происхождения нынешних широких священнических поясов у церковных историков не существует единого суждения. По мнению известного историка Русской Церкви академика Е.Е. Голубинского, «они являются нашей национальной формой, то есть взяты из нашего собственного житейского быта (из народного южнорусского костюма)» [10, с. 256]. А.А. Дмитриевский, специалист по православному Востоку, возражал: «Такие пояса употребляются на Востоке в богослужебной практике повсюду: в Иерусалиме, на Синае, Афоне, Патмосе, в Афинах и в других местах». В ризницах восточных монастырей исследователь видел «немало широких шелковых поясов, с металлическими, иногда ажурной, весьма искусней работы, пряжками, украшенными даже драгоценными камнями» [15,с.172].

В византийское время священники носили на поясах ручник — «то самое полотенце, — уточняет Е.Е. Голубинский, — которое в настоящее время висит на малом налое у престола» [10, с. 257]. С таким энхиридионом на поясе изображена Пресвятая Богородица на алтарной мозаике X века в константинопольском Софийском соборе.
Священническая риза называется фелонью. Впрочем, в греческом языке «фелонь» также является заимствованием (по некоторым данным, из персидского). По покрою фелонь «представляла из себя колоколообразную одежду, которая закрывала всего священника с головы до ног, спереди и сзади». По толкованию одного из византийских писателей, она представляет собой «как бы стену и изображает вхождение со страхом Божиим во внутренний дом ума и там собеседование с Богом». Неслучайно икона, на которой Божия Матерь изображена в такой колоколообразной фелони, именуется «Прибавление ума».
По латыни фелонь называется по-другому — «домик». В итальянском городе Лорето, где находится в храме перевезенный крестоносцами из Назарета «Дом Божией Матери», Богородица на местной чудотворной иконе изображена в таком же «домике-фелони», как на наших иконах «Прибавление ума». В монастыре Черной Мадонны в Алът-Еттинге (Германия), именуемом «литургическим сердцем Баварии», в таких, драгоценно убранных, колоколообразных фелонях изображены не только Богородица, но и Младенец на Ее руках.
Современная форма фелони существенно изменилась в сравнении с древней, стала более удобной для священнодействия. Большой вырез внизу спереди привел к тому, что, если разрезать современную фелонь посередине спереди, образуется не круг, а полукруг. Кроме того, на фелони теперь нашиваются кресты, тогда как еще в XV веке, во времена известного толкователя литургии Симеона Солунского, крестчатую фелонь (полиставрий) могли носить только архиереи.

Поручи, как самостоятельная часть в облачении священнослужителей, тоже пришли из византийского императорского убора, где составляли первоначально необходимое дополнение царского далматика. Выглядывавшие из-под коротких рукавов далматика стихарь или туника и были призваны закрывать поручи, или нарукавники. Таким образом, и они, как и другие части богослужебных облачений, как видим, имеют исторически обусловленное, вполне функциональное с точки зрения костюма происхождение, и лишь под пером позднейших писателей-богословов получили особое символико-литургическое обоснование.
Полученные сначала в качестве награды, императорского пожалования лишь придворными архиереями, они распространились с XII-XIII вв. на священников (первоначально тоже не на всех), к концу XIV в. стали их обязательной богослужебной принадлежностью, а в XV в., опять-таки как знак отличия, появились у архидиаконов. Сегодня в русской богослужебной практике поручи являются необходимой принадлежностью как дьяконских, так и иерейских и архиерейских одежд. Помимо практического удобства (они стягивают края рукавов, укрепляя их, освобождая руки для священнодействия), поручи несут на себе и конкретную богословскую нагрузку. Надевая поручь на правую руку, иерей произносит молитву: «Десница Твоя, Господи, прославися в крепости; десная рука Твоя, Господи, сокруши (сокрушила) враги, и множеством славы Твоея стерл еси (уничтожил) супостаты» (Мех. 15, 6-7). Надевая левую поручь, священник говорит: «Руце (руки) Твои сотвористе мя и создаете мя (создали меня): вразуми мя (меня), и научуся заповедем Твоим» (Пс. 118, 73). В символическом толковании поручи иерея и архиерея, изображающих на литургии Христа Спасителя, напоминают об узах, которыми были связаны Его руки.
К числу принадлежностей иерейского служения относится также набедренник — четырехугольный продолговатый плат, который привешивается на лентах к поясу за два верхних угла. Набедренник — чисто русское явление, на православном Востоке его нет в числе богослужебных одежд. Епигонатий (см. ниже), который входит у греков в облачение архиереев, архимандритов и некоторых протоиереев, — это то, что у нас называется палицей.
По символическому значению набедренник знаменует «меч духовный, который есть слово Божие» (Еф. 6, 17). Этим мечом иерей вооружается против неверия, ереси, нечестия. Облачаясь на литургии набедренником, он произносит строки псалма: «Препояши меч Твои на бедре Твоей, Сильне, красотою Твоею и добротою Твоею. И успевай, и царствуй, истины ради, и кротости, и правды, и наставит Тя дивно десница Твоя» (Пс. 44, 4-5). Протоиерей и архимандрит может, кроме набедренника, иметь также палицу. Она, как и набедренник, для иерейского сана является духовной наградой (см. ниже).
Предоставляемое архимадритам в качестве награды право пользоваться за богослужением митрой и посохом следует рассматривать как одно из проявлений общей тенденции развития православного богослужения — в плане возвышения низшего сана к высшему, постепенной передачи знаков и особенностей архиерейской службы служению архимандричьему.
Та же тенденция отчетливо проявляется в другой церковной награде: разрешении протоиереям и архимандритам совершать литургию при отверстых Царских Вратах до времени Херувимской или даже до молитвы Отче наш, как это бывает при епископском служении.

Переходим к епископским одеждам. Главным богослужебным признаком архиерея является омофор — наплечник, или, в старославянском, нарамник. Омофор, по-другому, мафорий, мог иметь различные формы: покрывать не только плечи, но и шею, иногда — как у Богоматери на иконах — и голову. Покров, который Пресвятая Богородица простерла, в видении Андрея Юродивого, над верующими во Влахсриском храме, — это и был ее мафорий. Как поется в одной их стихир праздника Покрова, «покрый, Владычице, омофором милости твоея страну нашу и вся люди». Первый епископский омофор был, по преданию, соткан собственноручно Девой Марией для праведного Лазаря, когда она посетила его на Кипре, где он тридцать лет святительствовал после того, как его воскресил Господь, «в граде Китейском» (ныне Ларнака).
Что касается документальных византийских свидетельств, старейшее из них связано с деятельностью святителя Митрофана, архиепископа Константинопольского (325 г.). Омофор, по свидетельству святого Исидора Пелусиота (436 г.), всегда делался «из волны (шерсти), а не из льна, поскольку символизирует спасенную заблудшую овцу». Эта идея выражена и в молитве, которая произносится при возложении на плечи епископу омофора: «На рамо, Христе, заблудшее взял еси естество и, вознеся, Богу и Отцу принесл еси» (т.е. «на свои плечи принял грешную нашу человеческую природу и вознес — при Вознесении — к Богу»).
Иконографические изображения (древнейшие — в Менологии императора Василия, нач. XI в.) свидетельствуют о первоначальном существовании двух типов омофора: в виде широкой ленты, сохранившейся доныне, и в виде так называемой «двойной епитрахили». Как писал Е.Е. Голубинский, «если взять две священнические епитрахили и, отрезав у одной шейное отверстие, пришить ее к шейному отверстию другой с противоположной стороны, то эта, так сказать, двойная епитрахиль и будет омофором второй формы. Надетый на шею, он опускался обоими концами свободно висеть, так что представлял поверх архиерейской фелони как бы две епитрахили — переднюю и заднюю» [10, с. 263].
Историки-византинисты объясняют происхождение общепринятой сегодня формы так называемого «широкого» епископского омофора следующим образом. «Главное отличие должностного лица в древнем Риме был лор — широкая пурпурная кайма по тунике сенаторов и консулов. Затем, еще в доимператорское время, она отделилась — стала консульской широкой повязкой вокруг шеи, спадавшей на грудь. Когда от консулов лор перешел к императорам, его стали украшать драгоценными камнями и жемчугом. Этот-то лор, украшенный только крестами и бахромой, и стал знаком епископского достоинства, заменив простой, древнейший омофор» [20, с. 380].
И здесь, в истории омофора, мы снова встречаемся с фактом первоначальною дарственного или наградного характера важнейшего церковного отличия. Подобно тому, как широкий императорский лор имели право носить сначала лишь 12 главных византийских сановников, так и большой омофор (типа лора) Константинопольский собор 869 г. разрешал носить только некоторым епископам и лишь в определенные праздничные дни. (Речь шла при этом, разумеется, не об омофоре вообще, но именно о большом омофоре типа императорского лора). Более того, ширина омофора зависела от иерархической высоты епископа. Чем более высокое место занимала кафедра на иерархической лестнице, тем шире был омофор архиерея, узкий омофор, подобный диаконскому орарю (таковы омофоры святителей на Равеннских мозаиках VI в.), носили либо поклонники особой древности, либо предстоятели одной из низких степеней в списке кафедр. Аналогичным образом и другая знаковая одежда епископа — саккос была первоначально одеянием одного лишь византийского императора. Саккос (греч. — «мешок»; слово, как полагают, древнееврейского происхождения) представлял собой в древности узкую длинную тунику, надевавшуюся через голову и внешним видом вполне оправдывавшую наименование «мешка». По месту своего происхождения, из Далматии (совр. Хорватия), эта одежда в византийском царском обиходе получила название далматик. Иногда для удобства облачения далматик разрезался по бокам и разрезы связывались тесьмой или застегивались фибулами. На архиерейском саккосе фибулы были позже заменены так называемыми звонцами (колокольчиками) — по образу одежды ветхозаветного первосвященника.
В облачение Константинопольского Патриарха далматик (= саккос) вошел одновременно с тем, как он стал доступен высшим категориям придворных византийских вельмож (XII-XII вв.). Но и в XIII в. Патриарх облачался в саккос лишь по трем большим праздникам: на Пасху, на Рождество и на Пятидесятницу, в другие, даже и праздничные дни, довольствуясь архиерейской фелонью. Еще в XV в. Симеон Солунский, отвечая на вопрос, «почему не носят епископы ни полиставрия (крестчатой фелони), ни саккоса, и, если надевают, то что в том худого», отвечал: «Должно, чтобы каждый хранил принадлежащее его чину, потому что делать то, чего не дано, и получать то, что не подобает, свойственно гордости».

Но развитие церковной одежды в этом случае, как и в других, шло не по линии строгого соблюдения иерархических различий, но, напротив, в сторону «прибавления» к каждому из младших чинов отличительных признаков старшего сана. В XVI в. саккосы входят во всеобщее употребление у греческих епископов. Наши митрополиты первых веков существования Русской Церкви не имели ни саккоса, ни полиставрия (напомним, что в петициях — списках архиерейских кафедр Константинопольского Патриархата — митрополия Русская занимала первоначально весьма скромное 61-е место). Но в 1346 г. митрополит Киевский уже благословил (пожаловал) архиепископу Новгородскому Василию Калике «крестчатые ризы» — полиставрий. Сам митрополит в это время имел уже саккос. Преемник Василия, новгородский владыка Моисей, получает в подтверждение своего достоинства «крестчатые ризы» непосредственно из Константинополя — от Патриарха Филофея. Саккос оставался в то время личным достоянием митрополита. Древнейший из сохранившихся русских саккосов был привезен митрополитом Фотием, святителем Московским, из Греции и датируется 1414-1417 гг.

По учреждении в 1589 г. патриаршества на Руси саккос становится знаковым облачением Патриарха Московского и предстоятелей четырех учрежденных тогда же митрополий — в Новгороде, Казани, Ростове и на Крутицах. Патриарший саккос отличался от митрополичьего приперсником — нашивной епитрахилью, усыпанной жемчугом, — во образ библейского Ааронова приперсника (Исх. 28, 15-24). Общей епископской принадлежностью саккос сделался лишь после упразднения патриаршества при Петре Великом. (С 1702 г. — как отличительная особенность некоторых из архиереев, с 1705 г. — как общая принадлежность сана).
Еще один отличительный элемент архиерейского богослужебного убора — епшонатий, по-русски — полица (т.е. «малая пола») или, в просторечии, палица. Палица представляет собой квадратный (точнее, ромбовидный) плат, который привешивается на поясе за один конец на длинной ленте, так что висит на бедре ромбом, действительно напоминая по виду оружие — меч или палицу. При облачении архиерея, когда привешивается палица, произносится та же молитва, что и при облачении иерея набедренником: «Препояши меч Твой на бедре Твоей» (Пс. 44, 4-5).
Если набедренник относится к числу наград для священников (обычно это первая награда), то палица — обязательная принадлежность богослужебного одеяния епископа, а архимандритам и протоиереям дается тоже лишь как награда. Архимандриты издавна (а теперь и протоиереи) одевают обычно и набедренник, и палицу. При этом архиерею палицу возлагают сверху на саккос. Архимандриты и протоиереи надевают и палицу, и набедренник под фелонь на ленте через плечо. Священник носит набедренник на правом боку. Если протоиерей (или архимандрит) награждается потом и палицей, она помещается справа, а набедренник — слева.
На груди священник при богослужении носит наперсный крест (от старослав. перси — «грудь»), а епископы — крест с украшениями и панагию — небольшой круглый образ Спасителя или Божией Матери. Для архиерея наградой может быть вторая панагия.
Первоначально епископы и пресвитеры носили, как все верующие христиане, лишь нательные кресты-энколпионы на груди под одеждой. Энколпионы могли заключать в себе частицы святых мощей и назывались в этом случае мощевиками. Ношение нарядно украшенного мощевика на груди, поверх парадной одежды, было прерогативой императора (в Византии) или великих князей — и позже царей — в Московской Руси.
«Панагией» же именовалась часть богослужебной просфоры, вынутой на проскомидии в честь Пресвятой Богородицы. В восточных общежительных монастырях совершался чин возношения. Панагии — по завершении братской трапезы.
В эпоху митрополита Киприана и Сергия Радонежского, в последнюю четверть XIV в., этот обычай пришел и в русские обители, а затем, очевидно, под влиянием соответствующей византийской царской обрядности — и в практику великокняжеской и царской трапезы. Но если в стационарных условиях, в монастыре или во дворце, богородичный хлеб удобно было хранить и переносить в специальном сосуде, панагиаре, то в походных условиях (а епископы, как и князья, большую часть времени, особенно при русских расстояниях, вынуждены были проводить в разъездах) удобнее был нагрудный круглой формы ковчежец, на который и перешло название его содержимого — панагия.
Во всяком случае, древнерусская церковная и царская практика знает оба функциональных применения панагии. Древнейшей дошедшей до нас панагией является серебряная двустворчатая панагия из Московского Симонова монастыря с изображениями Вознесения на крышке, Троицы и Богоматери Знамения — на внутренних створках. Это типичная монастырская панагия. Об аналогичной панагии из Благовещенского собора Московского Кремля, с образом Вседержителя и Евангелистов на крышке, положительно известно, что ее носили «в походах к Великому Государю в столы».
Позже панагия, войдя в облачение епископов, утратила первоначальное функциональное назначение, превратившись в знаковую регалию — круглую или фигурную нагрудную иконку Спасителя или Божисй Матери.
Завершает архиерейское облачение специальный богослужебный головной убор, именуемый митра. Митра по праву может считаться одним из самых загадочных головных уборов. Само слово не имеет греческой этимологии, при том, что встречается впервые уже в гомеровской «Илиаде». Но совсем не в смысле головного убора. Гомер называет «митрой» подпанцирную повязку одного из персонажей. Скорее всего слово (в первичном бытовом значении — «повязка», «связь»; ср. старославянское увясло — «головная повязка первосвященника») представляет в греческом раннеиранское заимствование — времен еще скифско-киммерийских контактов. Однокоренным является имя языческого древнеиранского бога Митры, который и почитался первоначально как «покровитель связей и союзов» (близкородственный иранскому корень представлен и в санскрите).
Вторая загадка связана с тем, что современная епископская митра никак по внешнему виду не ассоциируется с персидской, вообще экзотической восточной, головной повязкой. Хотя митрой и называют теперь иногда ветхозаветный первосвященнический кидар (Исх. 28, 4), но это имеет лишь переносный смысл: ни в русском, ни в греческом, ни в латинском переводах Священного Писания мы не встретим этого слова. Не похожа современная митра и на архиерейские повязки христианских первоепископов.
Дело в том, что греческое духовенство называет митру короной (корсоуа) или венцом — так же, как называется царская корона. Это сходство, по мнению не раз уже цитированного нами А.А. Дмитриевского, «говорит за то, что епископская митра и царский венец по природе своей однородны». В императорском обиходе корона тоже появилась не сразу. Равноапостольный Константин Великий, по преданию, принял с Востока диадему (матерчатую повязку, замененную позже металлическим обручем). Другой из великих христианских императоров, блаженный Юстиниан, носил уже золотой обруч, с мягкой шапкой внутри и золотыми крестообразными дужками, увенчанными крестом, сверху (т.е. шапка, как бы покрытая золотой звездицей).
Дарственная грамота Константина папе Сильвестру — о пожаловании ему императорской короны — конечно, апокриф. Но, как мы уже говорили, на рубеже X-XI вв. византийский император Василий достоверно пожаловал Иерусалимскому Патриарху Феофилу право на богослужебное применение царской диадемы.
Впрочем, знаменитый толкователь православного богослужения архиепископ Симеон Солунский, писавший в XV в., еще не описывает архиерейских митр — и даже считает излишним какой-либо головной убор для иерарха при богослужении: «С непокровенною головою совершают священнодействие некоторые иерархи и священники не по уничижению какому-либо, но по слову апостола Павла: чтя Христа как Главу, мы должны непокровенными иметь главы во время молитвы… А особенно иерарх. Ведь во время рукоположения он имеет на главе Евангелие, потому не должен иметь другого покрова, когда священнодействует».
Сохраняла митра на православном Востоке форму царского венца и в последующее время. Как пишет А.А. Дмитриевский, «греческому национальному самолюбию было вполне естественно после падения Константинополя в 1453 г. возложить венец несуществующих уже императоров на голову своего Вселенского Патриарха, главы и единственного блюстителя интересов Православия на всем мусульманском Востоке». От Патриарха, по известному уже нам принципу награждения младших инсигниями старших, митры-короны перешли и к подчиненным Патриарху митрополитам и епископам. Впрочем, еще в XVI-XVII вв. восточные иерархи, кроме патриархов, избегали употребления митр. Даже и теперь при служении нескольких архиереев в митре служит лишь старший по хиротонии.
В Москве архиерейскую митру типа короны впервые увидели в 1619 г. на Патриархе Иерусалимском Феофане, прибывшем возглавить интронизацию Патриарха Московского Филарета. Позже митру такой формы заказал для себя на Востоке любитель греческих обычаев Патриарх Никон. (Она хранится ныне в Историческом музее.)
Что касается теплых, подбитых ватой и опушенных горностаем русских архиерейских шапок, заменявших митры в дониконовское время, это, по мнению историков, не что иное, как древнерусские великокняжеские шапки, с которыми произошло то же, что на Востоке с митрой-короной. Они были первоначально великодушным даром «со своей головы» набожных русских князей не всем сразу, но сначала лишь достойнейшим, наиболее чтимым из иерархов. Ко времени Никона эти шапки были стандартной принадлежностью митрополитов.
Для архимандритов и протоиереев право ношения за богослужением митры является церковной наградой (см. ниже).

Одним из заметнейших внешних отличий архиерейского сана при богослужении является посох — с небольшим возглавием, как правило, со змеевидными рогами и особым платом, так называемым сулком. Посох (в парадном варианте именуемый также жезлом) в руках епископа служит, по толкованию православных канонистов, «знаком власти над подчиненными и законного управления ими».
Посох в своей долгой церковно-литургической эволюции прошел те же стадии, что и вышеописанные саккос или митра. С одной стороны, бесспорно родство пастырского посоха с обычным пастушеским. Когда Господь в беседе на Тивериадском озере трижды говорит апостолу Петру: «Паси овец моих!», — Он, по мнению церковных историков, возвращает ему при этом пастушеский посох, являвшийся в первохристианскои обшине знаком апостольского достоинства, утраченного Петром в ночь тройного отречения от Спасителя. Это его значение имеет в виду и апостол Павел, когда говорит в 1 Послании к Коринфянам: «Чего вы хотите? С жезлом придти к вам — или с любовью и духом кротости?» (1 Кор. 4, 21).
Каждая из частей епископского жезла имеет не только символическое, богословское, но и прямое функциональное назначение, определяемое пастырской (= пастушеской) практикой. Латинская поговорка, описывающая архиерейский посох, гласит: «Загнутый верх привлекает, собирает; прямая часть правит, держит; наконечник казнит». На посохе Патриарха Московского Филарета Никитича, отца первого царя из династии Романовых Михаила, было написано: «(жезл) правления, наказания, утверждения, казнения».
В истории архипастырского посоха дело тоже не обошлось без влияния византийской императорской обрядности и этикета. Свой посох новоизбранный Патриарх Константинопольский получал вслед за панагией во дворце из рук царя. И по устройству своему, за исключением верхней части, этот патриарший диканикни похож был на царский: гладкий, серебряновызолоченный, красивый и дорогостоящий. Так, постепенно из знака пастырства посох превращается в знак властительства.
Таким образом, в истории посоха влияние Империи тесно сочетается с наследием Пустыни. Игуменские посохи у нас, как и на греческом Востоке, были гладкие, без так называемых яблок, или перехватов, обычно черного цвета, однорогие (типа клюки) или с простой поперечной рукоятью, увенчанной крестом. На такой посох удобно было облокотиться во время долгих многотрудных служб.
Жезлы епископские были, как правило, украшены тем или иным числом «яблок», с резьбой — по дереву, кости, металлу, камню — со священными изображениями. В XVII-XVIII вв. святительские жезлы сплошь покрывались драгоценными камнями, жемчугом, сканью и финифтью, Очень немногие иерархи, как святой Феодосии Черниговский, и в епископстве предпочитали оставаться со скромным монашеским посохом.
Нужно, впрочем, иметь в виду, что парадный богослужебный жезл иерарха существенно отличается от повседневного посоха, употребляемого при архиерейских выходах.
Изогнутые змеи на архиерейском посохе появились со времен Патриарха Никона в подражание греческому Востоку, где змий или дракон, попираемый Христом (или святыми) или пронзаемый крестом, — весьма распространенный символ.

Действительным новшеством, появившимся в Русской Церкви с середины XVII в., был сулок (от русского диалектного суволок) — четырехугольный, вдвое сложенный плат, прикрепленный к верхней части архиерейского и архимандричьего посоха. А.Л. Дмитриевский считал, что сулок имеет функциональное назначение — защитить руку иерарха от холода при зимних богослужениях на морозе. По другому, более убедительному объяснению, происхождение этого элемента, приобретшего ныне сугубо декоративное значение, имеет в основе религиозно-психологические причины. Сулок представляет собой в этом смысле разновидность упоминавшегося выше энхирилия — священнического ручника. С развитием чувства святости в отношении к богослужебным предметам брать посох голой рукой стало казаться таким же святотатством, как брать диакону или священнику рукой святое Евангелие [И, с. 275-276].
Сегодня жезл без сулка — исключительная привилегия Патриарха. Также особенностью Патриаршего богослужения является право Патриарха входить с жезлом в алтарь через Царские Врата, тогда как другие архиереи, входя в алтарь, отдают жезл иподиакону, который держит его в руках, стоя справа от Царских Врат. По мере того, как сулки сами сделались зачастую произведением церковного искусства, а иногда даже Высочайшим пожалованием тому или иному иерарху, к ним стали относиться бережнее, чем к самому посоху, и иподиаконы-посошники, носящие и берегущие архиерейский посох во время службы, именно их не дерзали касаться рукой.

5 Responses to Одеяния священнослужителей

  1. Татьяна says:

    Здравствуйте! Огробное вам спасибо за статью, она очень интересная и информативная! Хотелось бы задать вопрос насчет литературы, а именно — какие книги вы имеете в виду ссылаясь на профессоров Голубинского и Дмитриевского? Я пробовала найти сама названия этих книг, но пока безрезультатно. Заранее спасибо!

    • admin says:

      Добрый день, Татьяна! Благодарим вас за внимание к нашему сайту. Вы можете Обратиться к книгам Дмитриевского «Богослужение Страстной и Пасхальной седмиц во св. Иерусалиме в IX–X вв.», «Богослужение в Русской Церкви за первые пять веков», «Богослужение в Русской Церкви в XVI веке» И не трудно найти в интернете. А «Историю Русской Церкви Голубинского» вы можете найти на этом сайте http://www.odinblago.ru/golubinskiy/

  2. михаил says:

    Спаси ХРИСТОС за подробное описание одеяния священнослужителей. Ранее читал где-то, но забыл, а сейчас прочитал и все вспомнил, тем более что в этой статье описано все намного подробнее.

  3. Марина Евтушенко says:

    С интересом и пользой прочла статью об облачении священников. Хочу использовать данные в своей научной работе, но не знаю, на что сослаться. Нет автора, есть только адрес.

    • Светлана says:

      Здравствуйте, Марина. Этот текст составлен из разных источников, поэтому у него нет автора. В научной работе можно ссылаться на эту интернет-страницу